Германия 90 девять ноль (1991)

Достаточно сложный фильм, определенно требует философской и гуманитарной базы для возможности адекватной критики смыслов.

С комментарием Александра согласен со всем, кроме добавления Хайдеггера в общий список - всё же он был оптимистом, как мне кажется, призывая к возврату к досократикам, видя в этом возможное спасение человека.

С Годаром не очень согласен потому, что, как свойственно некоторым эмоциональным французам ищущим пограничных состояний и настроений, он жертвует многими историческими деталями, ради радикализации. Происходит упрощение - в одном ряду оказываются те, кто не должен.

Ну и несмотря на то, что вопрос в фильме звучит, сам вопрос сформулирован задолго до фильма (во времена того же Маркузе уже звучал) своего ответа режиссер не предлагает, предлагая очередной раз напрячь мозги!

Тем, кто читал Лиотара, Жиля Гриле, Юк Хуэя, других мыслителей, 'антифилософов' и философов второй половины 20в, занимающихся вопросами индивидуации, технологизации и пути дальнейшего движения мысли, вырвавшейся за пределы Европы, думаю, будет интересно.

«Германия девять ноль» — столь же сложный фильм среди годаровских картин 90-х, как и «Хвала любви» — среди его лент 2000—2010-х, в то же время эта традиционно для него антирарративная, бессюжетная интертекстуальная вязь дает интуитивное понимание для чего нужны были Годару мистицизм и меланхолия в 90-е. Тоска и таинственность годаровского кинематографа 90-х в «Германии 90» прямо отсылает к Хайдеггеру и Шпенглеру — тех, без влияния которых не было бы французской философии второй половины ХХ века. Подобно тому, как в ленте «Дети играют в Россию» Годар воздал должное нашей стране, ее литературной и кинематографической традиции, в «Германии 90» он воздал должное немецкой философии.

Прочертив линию преемственности между нацизмом и немецким рационализмом, между гитлеровским тоталитаризмом и гегелевским пониманием государства, Годар пытается найти в немецкой мысли очаги сопротивления рационалистически тоталитарной тирании, и находит ее у Гете, Хайдеггера, Шпенглера. Выстраивая аллюзивную связь с картиной Росселлини «Германия, год нулевой», дающей широкую панораму духовной разрухи в послевоенной Германии, Годар показывает плоды «холодной войны», подобные тому, что изобразил Росселлини.

Герой Годара, Лемми Коушен, персонаж «Альфавиля» спустя 25 лет постаревший и заматеревший в исполнении того же Эдди Константина путешествует сквозь пространство и время объединенной Германии: Берлинской стены больше нет, война между соц и каплагерями окончена, это конец прежней Германии, которую мы знали, в то же время ленте Годара свойственен особый апокалиптический мистицизм, осознание того, что наступают последние дни. Да, американцы, зловещая тень которых присутствует в фильме, и чья культурная оккупация столь же всеобъемлюща, как и немецкий, и советский тоталитаризм, их деньги и влияние победили. Наступил фукуямовский конец истории, но Годар уже предчувствует грядущие военные катаклизмы, не имеющие центра и распыленные по всей территории Земли.

Грядет финальная война денег и крови, как предсказал Шпенглер, и цитатой из которого Годар фактически завершает «Германию 90», — не столько политический, сколько метафизический фильм, историю одиночества государств, мечтающих остаться в одиночку и ценой крови своих граждан достигающих этой цели. «Германия девять ноль» — мост к политическим картинам Годара 2000—2010-х, децентрированным и деконструктивистским, показывающим крах западной метафизики — устарелого корпуса кровавых правил, по которым живут государства. Философия давно уже шагнула вперед, опередив свое время, нещадно критикуя ценности государства и культуры, а сами правительства продолжают править по-гегелевски, уничтожая целые народы во имя высоких целей.

«Германия 90» — история не страны, а цивилизации, история заката Запада в момент его кажущегося культурного триумфа. Проиграл не Годар, не левые, не поэты, проиграла та цивилизация, которая, как кажется, их победила, ибо всесилие денег и беспринципной политики, примитивно материалистическое мировоззрение, желудочная цивилизация — это и есть ее конец, ее последние дни, там, где нет поэзии, нет пульсации мысли, пронизанной страстной влюбленностью в мир и его тайны, где нет духовной жизни, не детерминированной желудком и гениталиями, там нет ничего кроме разложения гниющего трупа, выдаваемого за жизнь.