Звук падения (2025)

Я не смотрел ни одного фильма Дэвида Линча, но много про него слышал. И если бы мне сказали, что «Звук падения» снял он, я бы поверил без задней мысли. Я представляю себе линчевское кино именно таким: тревожный, в болезненных оттенках сон, который не планирует себя объяснять и спокойно переживёт, если ты чего-то не понял. Но главное, за что, наверное, любят Линча, и за что я полюбил фильм Маши Шилински – после такого сна ты крепко сохраняешь чувство.

«Звук падения» объединяет в себе четыре эпохи одним немецким домом и женщинами, которые в нём живут. Незадолго до Первой мировой маленькая Альма наблюдает, как молчаливая мать готовит её к взрослой жизни, где женщин стерилизуют, а мужчин калечат, чтобы избежать призыва. Через десятилетия Анжелика пытается разобраться в странной, запретной игре между любовью и тревогой. Потом приходит время Нелли. Она будто первый ребёнок, который растёт в этом доме рядом с любящей матерью. Но, к сожалению, даже любовь не отменяет смерть.

Вы точно потеряете фильм и, вероятно, его выключите, если первый час будете искать между этими историями связь. Если вы её поймаете, то лишь ближе к финалу, и то не благодаря сюжету. Скорее именно к концу десятки крохотных деталей так ловко начинают складываться вместе, что замечаешь, как одна жизнь продолжает звучать внутри другой.

Поэтому кино понравится не всем. Если вы привыкли спрашивать после просмотра: «О чём фильм?», вам будет грустно, потому что универсального ответа нет. Здесь правильный вопрос: «Что именно этот кадр сейчас во мне задел?» Я бы сказал, так выглядит загадочное кино, которое не просит тебя искать разгадку. Оно скорее дарит ощущения и предлагает взять их за руку.

В какой-то момент белокурая Альма (бесподобный образ) спрашивает: «Что я должна делать?» Ей отвечают: «Просто смотри, что делают другие». По-моему, это лучшая инструкция, если вы уже включили фильм. Просто смотрите. Не ищите символ смерти в каждой мухе (их достаточно), и скрытый смысл в каждом движении камеры (она будет удивлять). Лучше просто будьте.

Как полагается убедительному сну, «Звук падения» получился таким телесным, что хочется потрогать. Зернистая плёнка тут зернистая настолько, будто хранит отпечатки рук, а кадры расплываются, как наша память про дом детства. Некоторые композиции настолько образные, что я, вечный меломан, готов распечатать парочку, рассказывая, что это обложки забытых инди-альбомов.

Уже после титров я решил для себя, о чём это кино. Моё объяснение буквально заложено в сюжете – нельзя по-настоящему заметить память, которую поколения передают друг другу.

Мы носим фамилии предков, их цвет глаз и привычку мамы говорить вполголоса. Нам кажется, что это и есть наследство прошлого. У каждого своё. «Звук падения» говорит, что, возможно, мы наследуем ещё и способы любить, молчать, переносить стыд и утрату. Только не буквально, вместе с воспитанием, а скорее как настроение, которое ждало нас ещё до того, как мы родились.

Поэтому под конец нелинейное повествование складывается в один образ. Каждая история занимает своё место, и кажется, если уберёшь одну, вся конструкция потеряет равновесие. Редкое ощущение. Для меня это буквально магия кино, когда ты чувствуешь связь происходящего до того, как начинаешь что-то понимать.

Финал не приносит катарсиса, но помогает оторваться от земли и увидеть картину целиком. Как я и обещал, он оставляет ощущение, что звук одного трагичного падения может отзываться в незнакомых людях спустя полвека.

Значит ли это, что каждому из нас суждено упасть? Не думаю. Но, возможно, именно поэтому так важно иногда остановиться и прислушаться к эху того далёкого звука.

Чтобы вовремя заметить край, на котором стоишь ты сам.

8 из 10

В квантовой физике есть загадка - издает ли звук падающее дерево? С одной стороны ответ очевиден - да. Дерево падает, задевает ветки и шелестит листьями. Но с другой стороны - что есть звук? Это волны, воспринимаемые человеческим сознанием. Тогда, стоит утверждать, что звука нет, ведь не было того, кто бы мог услышать. Или все-таки нет?

Пускай этот вопрос останется открытым, ведь есть более приземленные: что беспокоило тех, кто был задолго до нас и что случится дальше, когда нас не станет? Отвечает Маша Шилински своей дебютной работой “Sound of falling”или в русской локализации «Звук падения».

На создание второго фильма Машу подтолкнула фотография трех женщин найденная на заброшенной ферме в Альтмарке. Вместе с со-автором Луизой их терзали мысли: В чем была история этих женщин? Что они могли поведать? Так появился фильм, об одном доме и четырех эпохах, на территории северной Германии.

История семьи - пример цикличности этапов становления личности. Голову белокурой девочки будоражит культ смерти и страх о своей скорейшей кончине. Ее праправнучку беспокоят те же мысли, но уже по другой причине, повторяя кадры из фильма «Мушетт» Брессона. Агнес пытается узнать своего дядю и как со стороны иного пола, и как со стороны ограниченного человека. Племянница в будущем будет познавать себя заново, ощущая свою инаковость и сложное восприятие своего метаморфоза.

Есть фраза о том, что «зритель сможет понять все сам», особенно в плане фильмов, которые пытаются быть и пособием, и циклом лекций о времени, из-за чего теряют киношарм. И правда, человек даже по ту сторону экрана может быть наделен насмотренностью не будучи кинокритиком и не имея докторские степени по гуманитарным наукам. Дьявол кроется в деталях, а принадлежность к эпохе в предметах: post mortem, платье простого и практичного кроя, табличка о внутренней границе Германии, сенсорный телефон. Несмотря на смену времени, фильм говорит о том, что вопросы познания чужеродной, смерти и телесности, неизменны. Они движимы человеческим нутром, влекутся неизвестностью, сокрытой от нас пока не наступит воля случая.

Иногда камера ставит героя и зрителя в одну позицию - наблюдать за жизнью семьи с помощью замочных скважин, щелей в деревянном амбаре, стекол в дверях. Все это создает чувство тайны, которая показывает свою многогранность: от смеха и шалости до отвращения.

Музыки в фильме нет. Вместо этого звуки шагов, шелест ткани, плеск воды, голоса людей и тот же звук падения, возвещающий вернуться в действительность. Единственный саундтрек – «Stranger» Анны Фон Хауссволфф как звук ускользающей, пышущей юности и ее вечным поискам ответа на свои чувства и эмоции, до этого никогда не ощущаемы. Память здесь – это ансамбль временного, видимого и слышимого.

Мы не можем быть уверены, насколько достоверны наша история, не исказил ли смысл своими чувствами рассказчик, но именно по таким обрывкам создается история семьи. Нам остается принять факт услышанного и увековечить себя на этом фамильном древе, пока не станем образом в чьей-то голове, а чуть позже - звуком, которого никто не слышал, но глубоко оставшейся здесь, в генетической памяти.

Постскриптум. Оригинальное немецкое название фильма «Глядя на солнце», которое тоже передает основной концепт фильма: мы не можем напрямую заглянуть в семейную историю, но у нас есть доказательства в виде фотографий и рассказов, на основе которых строится попытка деконструкции «давно минувших дней»

8 из 10

О чем молчат дети, когда смотрят на исчезновение, и почему это самое важное кино о взрослении за последний год.

В оригинале этот фильм называется «In die Sonne schauen» — «Смотреть на солнце». Российское прокатное название «Звук падения» смещает акценты с визуального на аудиальное, но, парадоксальным образом, точнее передает суть происходящего на экране. Это кино не столько о созерцании, сколько о гравитации — той силе, что тянет нас к земле, к корням, к неизбежному финалу, который здесь, однако, лишен пугающей трагичности.

С первых минут режиссер задает уникальный, почти гипнотический темпо-ритм. Время здесь не течет линейно, оно вязнет в деталях, сгущается, позволяя зрителю физически ощутить пространство. Операторская работа — отдельный повод для восхищения и главная удача фильма. Камера отказывается быть объективным фиксатором реальности. Напротив, она подчеркнуто субъективна, намеренно несовершенна. Кадр то и дело уходит в расфокус, смазывается, дрожит, имитируя не столько человеческий взгляд, сколько саму работу нашей памяти или зрение человека, ослепленного тем самым солнцем из оригинального заголовка.

В центре сюжета — история взросления через лабиринт одиночества. Но это не тоскливое социальное одиночество, а экзистенциальное, необходимое для кристаллизации личности. Поступки могут показаться иррациональными, но в них скрыта глубокая внутренняя логика. Когда герой сворачивает с привычной тропы, чтобы исследовать заброшенное пространство или подолгу наблюдает за умиранием животного, он совершает выбор. Это выбор в пользу познания смерти как части жизни.

Тема смерти обыгрывается здесь с поразительной деликатностью. Для героя смерть — не табу и не ужас, а тайна, требующая прикосновения. Мы видим, как персонажи взаимодействуют с увяданием: они не отворачиваются, а подходят ближе. В этом нет страха, только чистый, почти научный и одновременно сакральный интерес ребенка, впервые осознающего конечность бытия.

Хрупкость жизни передана через тактильность: через прикосновения к холодной земле, через дрожь пальцев, через попытку удержать равновесие на краю — метафорическом и реальном.

Персонажи не бегут от боли, они проживают её, превращая «звук падения» в музыку собственного становления.

«Звуки падения» — это кино-метафора, кино-ощущение. Режиссер не боится недосказанности, доверяя зрителю самому достроить смыслы в том самом операторском расфокусе. Это смелое художественное высказывание о том, что для того, чтобы найти себя, иногда нужно потерять резкость восприятия и просто позволить миру случиться с тобой.

8 из 10

Писать рецензию на данный фильм – задача со звездочкой, выразить невыразимое, автор с помощью визуала и звука создает пространство большее, чем слова и категории, которыми мыслишь.

«мама, когда я смотрю на дверную ручку, то знаю какая она на вкус» - деталь фильма, у ребенка синестезия. Органы чувств расширяют диапазон своего восприятия, когда одно касание пальцем живота – многомерное проживание другого человека.

Мне очень нравится получать в кино настоящий и объемный опыт. Провалившись, будто в колодец на 2.5 часа и устроившись в нем, не хочется, чтобы фильм заканчивался, рассматривать новые детали, разгадывать мысли девочек - героинь фильма, девушек, женщин, бабушек, складывая сюжет, выстраивая линии, любоваться их красотой и проницательностью и отмахиваться от назойливых мух. Мухи раздражают весь фильм фактом своего существования и тем, как они обозначают или приручают мертвое.

Дети открывают для себя бессмысленность жизни и неуютность своего существования, наблюдают за уязвимыми взрослыми и проживают одиночество. Смертью напитан весь фильм: ритуалы взрослых, разговоры и игры детей, черные платья и белые рубашки. Она – влага, присутствующая в воздухе на постоянной основе. Течение жизни, как река, естественным образом приводит к смерти. Она будто балансирует собой всю жизнь, которая как падение, направленное вниз, заканчивается полетом - движением вверх, в небо.

В фильме мало слов и диалогов, есть герои, которые вообще не говорят.

Молчание, тишина, и в них тонкие звуки: движения, растений, мыслей, состояний, настроения.

Мухи не зря присутствуют в фильме на протяжении всего повествования. То тут, то там мухи появляются в виде мешающего, но неотъемлемого фактора. Вся кинокартина пропитана атмосферой похорон, прочувствовать которую могут только те люди, которые когда-то хоронили очень близкого человека.

Экзистенциальные поиски смысла бытия и сути смерти, как финала этого бытия, не зря одолевают в фильме именно детей. Когда, как не в детством и не в подростковом возрасте интересоваться темами смерти и посмертия?

Однако девочку Альму эта тема интересует вынужденно, так как в тяжёлые военные годы из-за голода и болезней смерть буквально была возведена людьми в культ. Иначе можно просто потерять рассудок от бесконечного оплакивания близких. Приходилось верить в сакральность смерти и в действенность религиозных ритуалов.

Вторую девочку, Ангелику, живущую на той же немецкой ферме уже в 80-х, тема смерти, как способ убежать от текущей реальности, интересует из-за глубокой депрессии,.

Третью девочку, Ленку, тема смерти интересует по причине того, что у её единственной подруги умерла мама, а позже в сарае её маленькая сестра Нелли спрыгнула с высоты.

И вот здесь автор немного погружает нас в мысли спрыгнувшей малышки и даёт понять, что иногда желание смерти настигает человека иррационально, казалось бы, безо всяких причин и на пустом месте.

Так ли это на самом деле, или маленькая Нелли тоже переживала внутреннюю трагедию? Что заставило Нелли хотеть уйти из жизни?

Автор даёт нам понять, что, несмотря на развитые технологии и повсеместную психологическую помощь, внутренние переживания человека чаще всего остаются для его близких загадкой.

Не обошла стороной режиссёр Маша Шилински и тему женской объективизации, которая зачастую является причиной депрессии и добровольного ухода женщин из жизни. Маша всё время ходит по грани, не показывая явно, но отлично передавая полусловом, полувзглядом и 'говорящими' крупными планами тревожное состояние девочек рядом с мужчинами.

Кинокартина получилась затягивающая, с реалистичными съёмками и гнетущей атмосферой. Примечательно, что в фильме никогда не светит солнце.

Впечатлительным людям смотреть с осторожностью.

Смерть. Высокая, худощавая, в чeрном одеянии. И всегда предстаeт если не с лицом, то с аурой женщины. Женщина даeт жизнь и забирает еe. Женщина - смерть. И перед ней другие женщины, ждущие смерти. О них и идeт повествование в «Звуке падения».

Альма, Эрика, Ангелика и Нелли — всех объединяет не только общая местность поместья в Альтмарке, но и общая чувствительность к «звуку падения» — звук неудачи, конца. Звук, когда падает человек замертво. Игра со смертью начинается с первых кадров, когда юная Альма с сeстрами разыгрывают служанку, а она их — после падения лежит, как бездыханное тело, чтобы напугать девочек. Но смерть всe же приходит в жизнь маленькой Альмы чуть позже, и этот смертельный дым начал окружать всю её жизнь.

Женский взгляд на экзистенциальные вопросы. Девушки разные, каждая со своими проблемами, характером, но все они ищут своё место в жизни, или же, правильнее сказать, осознают себя через влияние таинственной и величественной фигуры Смерти. Чувствуют себя лишними, им тесно в этом специально суженом квадратном кадре, им тесно в единстве места - поместье, пережившим их всех, поведавших так много печалей и горестей, но всe смотрящей за некоторыми личностями, которые пытаются поговорить с нечто необъяснимым.

Мы, как зритель, встаeм на сторону Смерти - на сторону женского взгляда на их проблемы сквозь призму времени и эпох. Тут невольно приходит ассоциация с романом «Книжный вор» Маркуса Зусака, тоже немецкого автора про дочь коммунистки, за которой наблюдает госпожа Смерть. Переломная и болезненная тема для немецкой культуры и кинематографа, делающая до сих пор актуальной «Звук падения» как более современный взгляд со стороны, в анализе и размышлении над разными временными периодами. И в центре всего этого обычные женщины — девочки, девушки — с разной судьбой, с разными взглядами, разными проблемами, но конец которых у всех одинаков.

Помимо главной темы, фильм затрагивает и чувственную часть каждой героини, одержимой своей целью - привлечь внимание, уехать, познать неизвестное, бунтарство, и у каждой - внутренняя пустота, сколько бы людей не жило с ними, сколько увеселений не устраивай.

«Звук падения» в первую очередь, почему это одно из лучших кино этого года, невероятно красивое произведение. Маша Шилински словно написала картину — мрачную, немногословную, где в тишине любой шорох ощущается дрожью по коже. Именно в этой мрачной тишине, когда героини остаются наедине с собой, Смерть к ним близка, как никогда.

10 из 10

Как же я радуюсь, когда до нас доезжает каннское кино. «Звук падения» я ждала очень активно, так как во всех обзорах о нем писали достаточно загадочные тексты без особой конкретики (кроме очевидной). Да и к немецкому кинематографу у меня сформировалась особая любовь (подкупали и значащиеся в актерском составе Лена Урцендовски (Ангелика) и Леа Дринда (Эрика), уже знакомые мне по сомнительному сериалу-ремейку 'Wir Kinder vom Bahnhof Zoo').

Если говорить в общем, то «Звук падения» — это долгая (154 минуты) историческая драма. Жанр дает фильму моральное право не выстраивать единого цельного сюжета: скорее нам предлагается ощущать и опираться на интуицию в улавливании контекста, а не следить за последовательностью действий.

Сюжет (или скорее контекст) таков: девочки разных возрастов живут в одном доме в разные эпохи. Так маленькая Альма, увидев пост-мортем фото страшно похожей девочки, узнает, что у нее была рано погибшая младшая сестра с таким же именем. А еще она застает несколько смертей, лишившегося ноги старшего брата и отголоски Первой Мировой войны. В результате Альма много думает о смерти, но в то же время в силу возраста многого не понимает. Следующая девочка — Эрика — живет где-то около второй мировой. Она учится ходить на костылях своего дяди — брата Альмы — и в основном пытается понять, какого это иметь одну ногу, а не две. Увы, ей уделено несправедливо мало экранного времени, и она служит скорее проводником контекста для следующей героини. Ангелика живет в 80е: ходит на танцы, курит в сарае рядом с домом, бегает по полю и не хочет носить очки. А еще она подвергается домогательствам со стороны дяди. В результате чего все ее действия направлены исключительно на попытки поиска границ своего тела и личности. Она тоже думает о смерти, но уже не так метафорично и отдаленно, как это делает Альма. В наше время в доме живут Ленка и Нелли. Ленка дружит с девочкой, потерявшей мать, а Нелли объективно страдает от нехватки внимания со стороны дисфункциональной (как мне показалось) матери. Дом вообще выступает отдельным персонажем: в нем одинаково людно, вьются вечные мухи, и схожие травмы переходят из поколения в поколение — от утраты до постыдного секрета, от которого хочется скрестить руки на груди.

Фильм пронизывает атмосфера вуайеризма. В нескольких сценах фильма мы буквально подглядываем в замочную скважину. В остальное время — ощущаем себя не участником действий, а сторонним, но очень близким наблюдателем. Складывается ощущение случайно прочитанного личного дневника или подслушанного разговора взрослых за закрытой дверью.

Весь социально-политический контекст мы видим исключительно через призму личных переживаний — глобальных, но очень маленьких для разума современного взрослого человека. И это даже хорошо: не всегда нужно говорить о чем-то монументальном.

Визуально «Звук падения» не самый выдающийся, но он и не претендует ни на что. Эстетически он напоминает мне «Белую ленту» Ханеке. Но это и очевидно: культурные связи — штука крепкая. Еще его сравнивают с «Зеркалом» Тарковского — действительно, будь Тарковский женщиной, то мы бы получили что-то подобное.

Не обошлось и без осторосоциальных тем, но они, в отличие от других каннских фильмов, вроде уже упомянутой «Субстанции», не являются образующими для действия. Фильм не крутится вокруг них, так как они скорее пронизывают и связывают его. Такой темой здесь является сексуализированное насилие: так в районе первой мировой женщину можно стерилизовать, чтобы «мужчинам с ней было легко»; после Второй Мировой войны способом избежать изнасилования становится побег через реку, который может плохо закончится из-за того, что в темной воде водятся угри; в 80-е и наше время на тебя могут недвусмысленно смотреть дядя или друг семьи. Это делает фильм феминистическим. Тут возникает страшный соблазн поставить его в один ряд с той же пресловутой «Субстанцией» (я упоминаю ее достаточно часто, как самого мейнстримного представителя «жанра»). Но делать этого конечно не стоит — методы достижения цели, а значит и конечный результат, слишком разные.

Для меня «Звук падения» выглядит очень литературно. Я вижу его романом-эпопеей. Он похож и на чернушную версию «Маленьких женщин», и на «Под стеклянным колпаком» (я даже пошутила после сеанса, что «фильм о том, как психические расстройства передаются наследственным путем»), и на что-то из Вирджинии Вулф.

В итоге: фильм нельзя расценивать, как легкое кино, чтобы получить удовольствие и убить вечер. Он не ставит перед собой цели показать что-то глобальное и однозначное. «Звук падения» неспешный и медитативный. Его важно смотреть вникая в происходящее, но не стоит пытаться искать логические связи и скрытые смыслы — нужно просто наблюдать.

Больше всего в «Звуке падения» мне понравилось, что так называемые великие исторические потрясения двадцатого века здесь максимально проигнорированы, вынесены за скобки повествования. Понятно, что где-то там, в виде фона, они существуют и во многом определяют реалии жизни героев фильма, но они убраны с первого плана. Никакого тебе Гитлера, никаких Первой и Второй мировых войн, никакого кризиса и голода 1920-х, никакого разделения Германии и ГДРовской духоты и нагнетания. Первая мировая тут явлена только приездом мобилизационной комиссии, которые уезжают ни с чем благодаря предусмотрительной 'заботливости' родителей Фрица, а Вторая мировая - только пунктирным упоминанием того, что могут сделать с женщиной в побеждённой стране бравые победители/освободители. Так вот, вся мощь исторических свершений устранена, фокус только на внутрисемейном, бытовом, а также на экзистенциальном - тех демонах, что живут внутри нас. По части тяжёлой доли тут, в общем, и без Гитлера справляются прекрасно.

Примерно так же, как с историческими событиями, поступили в этом фильме и с мужчинами. Мужские персонажи здесь больше для мебели (простите), скорее создают предлагаемые обстоятельства, приятные или не очень - они оттеняют, вожделеют, устрашают, огорчают, доводят, реже - радуют. Исключение составляет разве что Фриц, но и он со своей невеселой историей все равно оказывается где-то на периферии. Он как будто нужен только для того, чтоб через различное восприятие его истории раскрыть женских персонажей разных возрастов и времен.

У фильма, на мой взгляд, две главные темы – женщина и смерть. Основной прицел фильма на женщинах, мире женщин, их восприятии себя, семьи, окружающей жизни, бытовых тягот, мужчин, чувств и сексуальных отношений. Причем женщина тут подразумевается в самом широком смысле – от семилетней девочки до 90-летней прабабушки. И хотя в каждом из 4 временных срезов есть вроде бы одна главная героиня (девочка/девушка), через призму восприятия которой мы большую часть времени наблюдаем за происходящим, но этот прицел все время сбивается на прочих женщин, окружающих главных героинь – матерей, сестер, подруг, служанок и даже прабабушек. В результате получается такой многоголосый женский хор (как в Московском хоре Петрушевской). И все же, несмотря на обилие женщин вообще, всех возрастов, преобладающей тут остается тема детства, мира именно девочки, а не женщины. Прекрасно показано столкновение детского мира с взрослой жизнью, ее грубостью, несправедливостью и циничностью. На первый план выведен этот процесс узнавания мира взрослых, познания неприглядных и тяжелых сторон жизни. Когда из случайно послушанного, подсмотренного постепенно складывает картина мира.

Вторая главная тема – смерть, осознание бренности бытия и своей смертности, экзистенциальный ужас, суицид, предчувствие смерти. И это показано просто блестяще, прием нагнетания срабатывает великолепно. Причем, не вдаваясь в подробности, временами он срабатывает вхолостую, обманывая ожидания, а временами бьет точно в цель. Ну кто из нас, бывая обижен и побит, хоть раз не воображал, как вот он лежит такой умерший и такой прекрасный, а обидчики горько сожалеют и заламывают руки. Кто-то это только воображает, а кто-то доводит до дела.

В воздухе фильма разлито тягостное томление и безнадега. Он наполнен до краев гнетущей обстановкой и духотой, женским всеобъемлющим отчаянием и безысходностью, которую одни сносят безропотно, только молча терпят и продолжают тянуть безрадостное существование, другие сбегают из нее в другую жизнь, вырываются за пределы узкой душной семьи, а третьи поступают более кардинально – сбегают насовсем, из жизни.

Так как фильм представляет собой калейдоскоп из четырех историй - жизнь жителей одного дома и одной семьи в разные эпохи, разные поколения, то каждая из них показана пунктирно, режиссер(ка) не рассказывает нам их подробно и последовательно, со всеми обстоятельствами. Мы видим только отдельные всполохи, яркие эпизоды и события, подсвечивающие самое значимое, моменты осознания и переживания. И такая фрагментарность, по-моему, фильму очень на пользу. Это создает простор для воображения и додумывания, завлекает стать соучастником, еще одним сочинителем этой истории.

Ну и про красоту. Это просто великолепно снято. Я не знаю названия всех этих операторских и режиссерских приемов, но я просто поразилась богатству и изобретательности визуальных средств и многообразию того, как - с каких ракурсов, с какой композицией кадра, с каким светом, с какой резкостью и скоростью - можно показать и подсветить разные события, и как все эти приемы заостряют и подчеркивают восприятие, настраивают на определённый лад. Просто замечательно переданы все четыре эпохи, ни на секунду ты не теряешься, где, в какой из историй, ты находишься в данный момент фильма. Прекрасные сквозные темы – дом и двор, река и луг, вода и сено. Замечательно показана жизнь вещей, жизнь самого дома, как меняется интерьер и экстерьер сообразно эпохе и живущим внутри людям.

Про актеров могу только сказать, что это тот случай, когда они так хороши, настолько идеально вписаны, что их как будто не замечаешь. Тут нет какой-то великой игры кого-то одного, просто все великолепно подобраны по фактуре и абсолютно достоверны внутри своей эпохи и своих жизненных обстоятельств. Филигранная работа.

Начну с того, что данная работа - не такое кино, которое можно просто 'посмотреть' как фильм-развлечение; это целый кино-опыт: длинная, медитативная, плотная пластика различных образов и символов, где время режется и словно плетется, пропитанная детскими травмами и кровью. Уже на премьере, спустя час, добрая треть людей покинула зал. И правда, неподготовленному зрителю Шилински устроит сюрприз длиною в два с половиной часа, но это не сколько ни минус фильма. По ходу фильма можно заметить параллели с Ханеке и Тарковским, но не будем останавливаться в поле сравнения.

Маша Шилински создает пространственно-временную ткань, в которую входят четыре женские судьбы в разные эпохи, они соединены между собой не сюжетом, а наследством... наследством боли. На этом строится психологическая основа фильма - в передаче травмы по вертикали. Они разделены между собой десятилетиями, но их внутренние реакции одинаковы: молчание, стыд, самоизоляция, отсутствие возможности назвать источники боли. Фильм зарождает мысль, что травма - не событие, а паттерн поведения, которая передается ровно так же, как наследственные черты. Здесь работает не психология отдельного персонажа, а психология структуры: поместье в Альтмарке, река становятся живым архивом боли. Шилински играет со зрителем: цикличные, повторяющиеся, почти навязчивые образы, которые делают фильм тяжелым, но честным.

Можно сказать, что поместье, в котором происходят действия уже с начала XX века, - онтологический контейнер, где прошлое конденсируется так же густо, как и работа с камерой и цветокором оператора. Нас ставят перед печальным, но утверждающим фактом: прошлое - живое существо, которое продолжает дышать через поколения, и прервать эту цепь невозможно, если не вступить в прямой контакт с памятью. Шилински показывает почти одинаковое поведение в образах Альмы и Нелли. С этим связана и нелинейное повествование, ведь это главная идея - травма поколений накладывается на будущих представителей, как двойная экспозиция пленки.

Мне показалось при просмотре, что режиссер хочет сказать одну неприятную вещь: история Европы построена на насилии (мы видим мужчин, которые идут на войну, видим инвалидов, видим насилие над женщинами, а также попытку объяснить это насилие), но это насилие никуда не делось - оно поменяло форму (мы видим, как со временем насилие мужчин в сторону женщин переходит с физического контакта до зрительного).

Отдельно стоит упомянуть про символы, которыми пропитан буквально весь фильм.

Муха. В символическом ряду это насекомое выступает одним из самых сильных и нагруженных значений: это существо разложения, некое 'паразитическое присутствие прошлого', которое появляется как ошибка в красивой картинке, которая сигнализирует о правде. Можно было заметить, что семья придерживается христианской веры, а по Библии существует Вельзевул (Повелитель мух), который олицетворяет насилие.

Река. Вопреки традиции великих режиссеров-предшественников, вода здесь вовсе не выступает символом очищения. Каждая героиня проходит через нее, но желанного освобождения не получает - потому что не в силах назвать свою боль.

Фотографии. Они фиксируют время, но лица героинь на фото - отстраненные, пустые, словно у призрака, что, безусловно, напоминает нам о том, что история семьи не проговорена. Вспомнить только Ангелику, превратившуюся на снимке в призрака и выбравшую бегство от собственных и семейных проблем.

А что в итоге? Финал нам показывает, что Шилински отказывается от традиционной композиции, которая должна быть завершена развязкой. Она не дает ни очищения, ни восстановления справедливости, ни свет. Пока травма не проговорена, она будет возвращаться - в жестах, в детях, в молчании, в пустоте. Но нам дают выбор: разорвать цепь и шагнуть туда, куда никто не хочет - к правде, к тому, что скрыто и болит, либо отрицать действительно отрицанием и бегством от нее.

Таким образом, хочу сказать, что фильм тяжелый и медитативный. Это кино о том, что память - живая, что боль - наследуемая, и что тень прошлого все еще лежит на лице Европы, даже если никто не хочет вслух ее описать.