Ацефал (1969)

Ацефал - дьявольский маскот Жоржа Батая, худшего из библиотекарей на планете Земля. В поисках ключей к его письменам почти сразу натыкаешься на фильм Деваля, заранее сожалея: как и положено экспериментальному кино, здесь хватает вольности, спонтанности, и нет пересказа чужих историй. Необязательный, по-декадентски тягучий, почти лишенный сюжета, он скорее представляет собой набор обскурных сцен-образов, связанных друг с другом через ассоциацию с наследием мэтра. Очередной фильм 'ни о чем'? Как раз наоборот.

Сам Батай писал об 'иррациональных сторонах человеческого' вплоть до своей кончины в 1962-м; в мае же 68-го всю Францию захватывает то, что одни называют 'масштабным общественным кризисом', а другие - 'революцией'. Чем бы оно ни было, меньше чем через год от него остается лишь горькое послевкусие, и многие молодые люди, вверившие ему свои судьбы, обнаруживают себя на обочине истории. К кучке таких творческих маргиналов, порвавших с карьерой и перспективами, принадлежал и Патрик Деваль, известный позже как член несуществующей группы 'Занзибар'. И хотя радикальный отказ поколения 68-го встраиваться в систему давно стал частью политической мифологии, элегия 'Ацефала', кажется, хранит в себе то переломное, мучительное состояние, когда прежние идеалы упираются в тупик, но отказаться от них - значит себе изменить. Так фигура Батая вновь оказывается в центре внимания, уже на новом витке истории, где наряду с отчаянием вдруг слышится: 'Мы еще недостаточно потеряли голову...'

Настроение с приставкой 'пост' фоном вбирает в себя каждый кадр, оставляя за скобками то, что же, собственно, к нему привело. Знаковые темы обыграны без всяких жертвоприношений и прочих 'радостей перед лицом смерти': мотивы оккультности, животности, трансгрессии и растраты предстают, спустя годы, почти в целомудреном, примиренном свете, подводя черту под вчерашней культурной и сексуальной революцией - то ли меланхолия последних дней, то ли знаки блаженного 'отпуска без конца'. То ли бегство и запирательство, повторение одного и того же, то ли вера в спасительность детской игры и 'будь что будет'. В этом наступившем Конце Истории, по Батаю, уже ничего не поделать, место остается лишь для 'безработной, непроизводящей негативности', суверенно расточающей себя на всякую возвышенную ерунду - игрой оттенков внутри этой 'безработности' фильм, по-сути, и является.

Профанная театральность и манерность оборачивается обратным заколдовыванием жестов, напоминая Кеннета Энгера. Фланерство по незажившим ранам Парижа переходит то в студенческий карнавал, то в кошмарные галлюцинации, то уводит в подземную резервацию, а то и демонстрирует 'уход в лес', спокойный и тихий отказ от собственной головы: вот люди, что одеваются в шкуры и слушают шум мира; вот человек, что кутает себя в паутину, как муха. 'Свято место пусто не бывает', возможности никуда не делись: что правда становится двигателем экранного действия, так это еле заметная метаморфоза, способность каждого из актеров улизнуть от своей предыдущей роли как от навязчивой сцены прошлого с ее требованием непрерывности.

В зависимости от вашего выбора, 'Ацефал' может стать похвалой или проклятием, самокритичным документальным свидетельством отплытия парижской богемы по течению, или же чем-то еще. Главное же в конце любой истории - это остаться не одному.