Там, где горы белые... (1973)

Герой фильма и его белая верблюдица - два близких существа, давно знающих друг друга наизусть. Над этой, казалось бы, простой жизнью всё время стоит немой символ белых гор – далёких, не вмешивающихся, но настойчиво присутствующих на горизонте, как напоминание о том, что мир не заканчивается загоном.

История о том, как верблюдицу лишают зрения, в фильме рассказана без нажима. Один грубый, но будничный жест – и взгляд, любивший белую даль, обрывается. Формальное объяснение понятно: так безопаснее, так «надёжнее» для хозяйства, так удобнее человеку, привыкшему считать и контролировать. Но именно с этого момента становится ясно, кто здесь действительно слепнет. Зрячие продолжают жить в логике двора, а та, что больше не видит, начинает слушать что-то за пределами привычного. В том, как она, уже ослепшая, тянется туда, где белеют горы, есть ощущение почти забытой памяти – будто она не учится, а вспоминает дорогу.

Хозяин верблюдицы в исполнении Нурмухана Жантурина это не «типаж» и не схема, а живой, противоречивый старик: грубоватый с людьми, ранимый и суеверно нежный к верблюдице Рядом с ним в кадре – целый ансамбль артистов, для которых этот фильм-притча становится поводом говорить о большем, чем их обычные «бытовые» роли. Бикен Римова, Мухтар Найманбаев, Наталья Аринбасарова, другие исполнители – каждый держит интонацию негромкого, почти документального присутствия. Их герои не формулируют смыслов, но создают вокруг главной линии тот земной, бытовой фундамент мира, на котором выбор старика и бег слепой верблюдицы выглядят не условной аллегорией, а естественным продолжением жизни.

Тон фильма задают его создатели. Режиссёрская пара Асхат Ашрапов и Виктор Пусурманов отказывается от очевидных акцентов, доверяя пейзажу и паузам не меньше, чем словам. Исходная повесть Сатимжана Санбаева «Белая аруана» задаёт притчевый нерв, но киноязык делает притчу почти беззвучной: смысл прячется в ракурсах, длинных планах, в том, как камера задерживается на белых горах чуть дольше, чем требуется для «описания местности». Музыка и пластика степи работают вместе, создавая ощущение пространства, которое видит больше, чем герои.

Именно эта тихость, отсутствие прямолинейной декларативности и сыграли с картиной злую шутку. Снятый в 1973 году на «Казахфильме», фильм надолго исчезает с экранов: его откладывают «на потом», как слишком неоднозначный, слишком легко читаемый не только как история о животном. Власти, воспитанные на настороженности к любым «лишним смыслам», узнают в бегстве верблюдицы из стойла к родным белым горам мотив, который предпочли бы не видеть. Картина оказывается на полке почти на полтора десятилетия – как если бы ей тоже подрезали жилки глаз, надёжно спрятав от зрителя.

И всё же время, проведённое в темноте, только подчёркивает её природу. Фильм возвращается к зрителю как вещь, не рассчитанная на конъюнктуру: без громких лозунгов, без прямых обвинений, с одними только белыми горами на горизонте. В этой негромкой, строго выстроенной истории многое остаётся недоговорённым – ровно настолько, чтобы зритель сам услышал своё. Степь, ветер, слепой бег к светлой линии вдали, слова, сказанные вполголоса: «вольному – воля». Всё остальное – между строк, между вдохом и выдохом.

10 из 10